Право à la russe

Подсказка: Это у нас в канале будет пост про конференцию в Любляне

Середина недели неплохое время для загадок:
(ответ будет в пятницу)

Типичная история насилия

Такого пруд пруди... Могло бы и трупом закончиться, если бы не в Питере, а где-то в глубинке жили, и не успели бы довести... И вот поди тут пойми - кто тут преступник, а кто жертва. Blaiming - тут вообще многовекторный.

Вменили всю вину женщине просто по факту большего вреда. А так-то просто маргинальная среда, и там у каждого ворох и косяков, и претензий. Не было бы первой раны - то мужик был бы виноват во второй и судили бы уже его, а не женщину.

И тут конечно из фабулы даже не бьется у них: если "случайно нанесла ножом", то какая тут 111-ая? Там не то, что по смыслу закона, а по букве его! умышленное нанесение быть должно. А никого давно (!) не парит и даже в пресс-службе не вычистили, объективно вменяют и вперед с песнями. Объективно - типа должна понимать, раз взяла нож. И адвокат скорее отбывает номер - при такой фабуле тут переквалификация быть должна на 118-ую, там вообще нет колонии как опции наказания, максимум арест. Но и судья могла сама на переквалификацию выйти, на то у нас и инквизиционный процесс. Но нет, зачем ей, чтобы в апелляцию дело ушло, да еще и прокуратура ради не пойми кого на судью представление писала. Женщину, небось, еще и в СИЗО держали, тут уж тогда и реабилитировать бы пришлось...

Ох, слезы, а не правоприменение. И ведь питерский суд, не самое же дно. И кажется только я такие слезы и лью, никому такие маргиналы не интересны, всем только политических жалко (мне, конечно, тоже). Но всем активистам надо понять - биться надо за всех, сословный подход в уголовке не работает!

#хозяйке_на_заметку Я всегда студентам на лекциях, после разбора типовых дел по неквалифицированным убийствам (105 ч. 1) и причинению смерти с умыслом на тяжкие последствия здоровью (ст. 111 ч. 4), говорила в конце занятия: "Какой практический вывод?" Те мне, что-то мямлили.

Главный вывод: нож не берем для самообороны, по-любому крайними окажетесь. И уж тем более пневматику и все что стреляет! Молоток, топор - тоже не вариант! - это слишком против просто кулаков. Мальчики - биту, девочки - скалку! Если будет труп, то хотя бы, если вы по превышению самообороны не отобьетесь (это по статистике редчайший зверь, шансов почти ноль), то вменять вам будут 111 ч.4, а там нет нижнего предела. Уйдете в колонию на меньший срок! Поняли? Поняли!

Напоминание, чтобы не забыли внести в календарь! В пятницу в 16.00 по Москве буду вещать про обвинительный уклон через рассказы про оправдания - разные-разные, веселые и не очень... Это все приурочено для школьников, так что язык будет самый распростой и на пальцах. Постараюсь без страшных слов "дискреция", "сентенсинг", но "преюдицию" придется оставить, ведь там одна из самых распрекрасных практик обвинительного уклона сложилась - учить слова про нее тут:) Ссылка на зум. P.S. Другое страшное слово "ятрогения" придется-таки объяснять - чета ни одного поста про это за год не написала. А зря

ну вот вам чудная новость про мобилизацию права заодно! Таких историй вагон, лопнувшая банка варенья - и сразу выезд СОГ (следственно-оперативной группы) и много всего в полициейских пабликах - лучшее мое чтиво, вот если честно

Blaming имеет свойство расширяться

В прошлый раз мы остановились на том, что после истории с духами первым у меня возник blaming. Я еще не понимала, что именно произошло. Но уже понимала, кто сделал что-то очень плохое.

Мы с X продолжили разговаривать. И постепенно обсуждение одного-единственного вечера стало превращаться в обсуждение целого года нашей дружбы с Y. Мы вспоминали разные эпизоды, конфликты, свидетелями которых нам приходилось быть. И вдруг обе почувствовали очень неприятную вещь.

Наше понимание собственной роли в предыдущих конфликтах Y, и особенно в ее уголовном деле, где мы выступали как свидетели обвинения и всецело поддерживали ее позицию, возможно, было неправильным. Подробности я сознательно не буду рассказывать. У меня есть этические обязательства, о которых я уже писала. Поэтому рассказываю без деталей.

Я вдруг поняла, что в течение целого года воспринимала многие события только из одной перспективы. Это вовсе не означает, что теперь я 100% знала, «как всё было на самом деле». Кажется, этого не знает даже сама Y. Я лишь осознала, что смотрела на доказательства (более того по просьбе Y я их готовила для суда!) как бы тунельным зрением.

Я очень хорошо помню, что сижу напротив X, почти плачу и говорю:

— Ты понимаешь, что мы – свидетели защиты, а не только обвинения?

Я уже также писала, что движок blaiming - обида. Моя основная обида была не на духи и сигареты, вот реально это такие мелочи. Я почувствовала себя жертвой абьюза - меня долго использовали как свидетеля обвинения там, где возможно самого страшного преступления и не было.

Это породило сильный гнев! До этого если гнев и был, то не такой силы, его хватило только на то, чтобы выставить Y из дома, а дальше меня поглотила обида. Гнев возник во время разговора, при этом был направлен не столько на Y, но на себя! Я социолог права, для которого понятие презумпции невиновности не пустой звук, а высшая ценность! Это я позволила себе (не Y, я сама), имея на руках косвенные данные, не усомниться в позиции Y, и действовать в интересах только одной стороны уголовного дела. Я упрекала себя, что я обязана (!) была смотреть на ситуацию из метапозиции. Где была моя хваленая рефлексивность, мой ум и способность разбираться в деталях?! Все это я отбросила, так как в роли Спасателя, преследующего Агрессора (N) по отношению к Жертве (Y) не посмотрела на уголовное дело объективно!

Из этого гнева родились первые зачатки claiming, но по не моему эпизоду, а по уголовному делу. С этими мыслями заснула: ну на фиг эти духи, надо что-то придумать такое, чтобы все же не было осуждения невиновного в тяжком эпизоде. Другие эпизоды дела подтверждены железно, куча доказательств, но самый страшный состав - там слово против слова.

Исследуя уголовные дела я всегда знала, а теперь почувствовала на собственной шкуре: свидетель — это не камера видеонаблюдения. Свидетель всегда находится внутри отношений. Он слышит одно, не слышит другое. Что-то видит своими глазами. Что-то принимает на веру. Что-то достраивает сам.

Именно поэтому мне кажется важным дополнить классическую модель Felstiner, Abel & Sarat еще одним наблюдением.

Blaming не только может возникать раньше naming. Он еще и обладает способностью расширяться и включаться в предшествующие процессы naming-blaiming-claiming.

Сначала виновным кажется человек в одном конкретном эпизоде. Потом этот же blaming начинает переосмыслять другие события прошлого. Он распространяется на более широкий контекст отношений, заставляя заново задавать вопросы о собственной роли в других случаях. И он же (в моем случае через трансформацию обиды в гнев) дает импульс для claiming не по текущей ситуации, где еще нет названия, а по тем другим конфликтам, которые были уже названы, отмобилизованы, и как в нашем случае, разложены по полочкам в уголовном деле.

И только после этого — как я расскажу через неделю, на следующий день — наконец появляется naming для эпизода "духи и сигареты": возникнет язык, позволяющий назвать произошедшее юридическими категориями. Но сначала возник claiming для предшествующего конфликта.

Синим - работа по программе бесплатной юридической помощи, красным - работа по назначению в уголовных делах. - ой, увидела подписи сломались. Короче 2 - это от 100 до 30 тыс, а 3. - 300-100, тыс, но не столицы. Блин, надо идти отзывать и графики переделывать

Нет у ученого другой радости, кроме как нажать кнопку "Submit".

Как и большинство исследователей, лето мы используем не для отдыха. Летом мы пашем, обычно доводим до ума тексты, которые писались раньше. Проблема последней мили, всегда же некогда допилить текст. А тут тебе ни конференций, ни студентов - сиди июль-август, разгребай.

Я уже как-то признавалась, что я чукча-писатель, а не читатель. Последние три недели буквально жила одной статьей. И вот сегодня утром наконец-то отправила ее в журнал. Можно выдохнуть. Хотя бы до первых рецензий. Ведь одновременно 2 других журнала вернули тексты с комментариями, и делать, как обычно надо срочно... Такой уж конвейер.

В статье я продолжаю развивать классическую концепцию Дональда Ландона о country lawyering — о том, что юридическая практика в маленьких городах и сельской местности существенно отличается от работы юристов в мегаполисах. Для этого я использовала данные опроса адвокатов, проведенного в в 2021 году, и где мы опросили 728 человек из городов меньше 300 тыс.

И, кажется, получилось найти российскую особенность. Да, Ландон был прав: в небольших городах адвокаты действительно гораздо сильнее встроены в местное сообщество. И мои данные это подтверждают. Но в России это сообщество оказывается прежде всего юридическим, нежели устоявшейся клиентской базой (такое могут позволить себе юристы из мегаполисов, и то не все)

Чем меньше населенный пункт, тем выше вероятность, что адвокат раньше работал в полиции, прокуратуре, Следственном комитете или суде. И именно эти прежние профессиональные связи во многом определяют его дальнейшую практику.

В небольших городах рынок юридической помощи гораздо уже. Поэтому главным заказчиком работы адвоката зачастую становится государство — прежде всего через защиту по назначению.

На графике очень хорошо видно, насколько различается доля тех, кто работают по назначению, среди адвокатов из сельской местности и из региональных столиц.

В общем, теперь шар на стороне журнала и рецензентов. А я, кажется, впервые за три недели спокойно выпью кофе без мысли, что надо срочно переписать еще один абзац. Статью я эту два раза переписала, кстати, почти на две трети.

Ух ты, ж, друзья, я все время забываю, что мои читали в России не всегда могут с КВН читать. В общем тут ссылка без КВН моей статьи в Новой. И еще раз : эти страшные барплоты - не мои, я такого, простите, дерьма, делать не умею. Сижу вот вторые сутки, курю бамбук, жду когда переделают:)

Ностальгирую о том, что когда-то в Новой был один из лучших дата-отделов, вот с кем было счастье работать! И не надо мне про проблемы, загрузку и все такое! Их дизайнер (имя знаю, если что окажется на рынке - вы знаете, кого спросить о рекомендации) имея гуглдок и все расчеты в excel просил меня через редактора (! - менеджемент N-левела) "скопировать табличку в ворд"! . Увидев этот бред я, конечно, согласилась сделать этот сложный демарш, но так как загружена, взяла на сие действие 2 рабочих дня. Табличку "Сарказм" не выставила, сами вроде поняли, куда сели.

И когда я, после всех таких косяков, назвала это все по совокупности "неучем" (а ведь могла и Шихрина включить с его "вы там совсем охренели") мне же и предъявили за непрофессионализм в коммуникации.
Люблю журналистов, жизнь украшают (и вообще моя диссертация про них написана аж в 2003 году!). Согласовать с автором публикацию заранее (как делают все приличные СМИ) или хотя бы сразу сообщить о публикации: не, мы сильно загружены. Исправиться по-быстрому и тихому за сутки, после обнаружения косяка - это ниже нашего достоинства. "Пропал дом!" https://storage.googleapis.com/novaya-static/pdf/2026/07/10/zakladku-v-zakon-zalozhili-sami-sudy-18.pdf

Пробация а la russe

Чукча настолько уже писатель, а не читатель, что прошляпил выход собственной статьи в Новой газете (той, которая до сих пор в России и я ужасно горжусь, что могу туда писать). Помните, в апреле мы с Если быть точным пели дуэтом в пользу мягкости судей по ст. 228 УК (хранение наркотиков без цели сбыта). Я тогда еще обещала, что будет вторая серия.

Собственно вот она и случилась. Совместила два любимых жанра - байка и "даю справку!". Ностальгирую, как хороша была жизнь 10 лет назад, а также разбираю по формам Судебного департамента такое явление - как отсрочки или изменение наказания в связи с лечением от наркозависимости. А потом обсуждаю эту "пробацию" с компетентным экспертом.Ну и исследование моего хорошего Петра Мейлахса и его команды не забываем!

P.S. с визуализацией у Новой, конечно, бред (за исключением только графика, который они у Если быть точным перерисовали - и то пришлось надавить, чтобы ничего!!! в нем, таком прекрасном не меняли). Дизайнер на аутсорсе отрабатывает номер в духе: я так вижу, а база из учебников для слабаков. Публично заявляю, визуализация мной была бы согласована, если бы Новая того пожелала, в приличном, академическом виде, годы были бы, как положено, по горизонтали и цветовое решение бережное. В тексте остались отсылки к таблицам - которых нет. Ну чудо редактура. Хоть бы согласовали... Вообще зачем столько проблем, оставили бы мои таблицы и все

14 июля. О памяти гражданских войн

Сегодня во Франции национальный праздник — День взятия Бастилии. Салют был вчера, я его, конечно, благополучно пропустила. Сегодня мне хочется порассуждать не как исследователю права и, упаси господь, как историку (им я точно не являюсь), а просто как человеку, который уже скоро как два года живет во Франции. Меня давно занимает один вопрос: как общества потом живут с памятью о гражданской войне?

Франция кажется страной, которая очень тщательно работает со своей историей. Но чем дольше здесь живешь, тем больше понимаешь: это далеко не всегда так. Возьмем Нант — город, где я прожила почти год и езжу в гости регулярно. Это удивительное место. Именно здесь был подписан Нантский эдикт, положивший конец многолетним религиозным войнам между католиками и протестантами. Здесь же расположен один из лучших во Франции мемориалов, посвященных отмене рабства. Нант очень честно разговаривает со своим прошлым как одного из крупнейших европейских центров работорговли. Город признает свою ответственность и буквально встраивает эту память в современное городское пространство.

Есть великолепный музей в замке герцогов Бретани, есть музей Добре, есть множество других исторических площадок. Но тема гражданской войны периода Французской революции там почти отсутствует.

Да, если очень захотеть, информацию найти можно, но для этого вам надо знать, что искать. Для сравнения, тему рабства вы в Нанте не пропустите, как не старайтесь. В музее Добре есть небольшой раздел, где показаны обе стороны конфликта — и роялисты, и революционеры. Экспозиция специально устроена симметрично, словно предлагая посетителю увидеть насилие с обеих сторон. Но один из самых страшных эпизодов истории Нанта приходится буквально искать через электронный каталог.

Речь идет о так называемых «Нантских утоплениях» (Noyades de Nantes). Во время якобинского террора, когда в соседнем с Нантом Дулонском замке содержалось огромное количество арестованных роялистов: военных, священников и просто подозреваемых в нелояльности, город страдал от голода. Роялистки настроенное крестьянство Бретани почти перестало поставлять в Нант продукты. Не чем было кормить солдат, а не только уж узников. Представитель революционной власти Жан-Батист Каррье решил вопрос радикально и организовал массовые казни. Людей грузили на баржи и топили в Луаре. Таких "купаний" было несколько. Погибли не только вооруженные противники революции, но и затем их жены даже и дети. Вошли, что называется, во вкус. Позже самого Каррье вызвали в Париж, судили и казнили.

И вот что меня поражает. Об этом не молчат. Но и не говорят громко. Эта память существует как будто немного в стороне от официального нарратива. Если вы захотите ее найти — найдете (в музее Добре надо подойти к электронному табло и там долго ковыряться в датах и описаниях). Но она не лежит на поверхности.

И мне кажется, это вообще характерная особенность памяти о гражданских войнах. Потому что гражданская война — это всегда история, в которой потомкам приходится помнить не только подвиги, но и то, как соседи убивали соседей. В примере с "купаниями" этой памяти уже больше двух столетий, а нет, все равно осторожно очень. Ведь может разбередить.

У нас в России, мне кажется, происходит нечто похожее.

Мы довольно много знаем о сталинском терроре. Значительно меньше — о Красном терроре первых послереволюционных лет. Не потому, что информации совсем нет. Она есть. Но последующие исторические катастрофы — прежде всего Великая Отечественная война, а затем память о сталинских репрессиях — словно заслонили собой этот пласт истории.

Сначала blaming, потом naming

Мы уже обсуждали знаменитую модель Naming – Blaming – Claiming.

В классической версии всё выглядит линейно: Сначала человек понимает, что произошло нечто неправильное, — это naming, называние проблемы. Потом он определяет, кто несёт за это ответственность, — это blaming. И только затем формулирует требование, обращается в полицию, суд или другой государственный орган — это claiming.

Очень красивая схема. Но в реальном моем случае стадии идут в другом порядке.

В нашем случае первым появился не naming, а blaming. После того как Y ушла из моего дома, мы с X ещё примерно пятнадцать минут просто сидели за столом и смотрели друг на друга совершенно ошарашенными. Мы пытались понять:

— Что это сейчас было?

У нас ещё не было слова и в тот же вечер оно к нам и не пришло. Мы не думали ни о краже, ни о грабеже, ни о присвоении, ни об обмане, ни о каком-либо другом правонарушении. Мы вообще не мыслили юридическими категориями, а только моральными. Было совершенно ясно: Y только что сделала нечто плохое по отношению ко мне — а в каком-то смысле и по отношению к нам обеим.

То есть виновный уже был определён. Причастность и ответственность Y уже были приписаны, а названия события ещё не существовало. Движущая сила blaiming в моем случае – обида. Мы обсудили с X все то хорошее, что я сделала для Y за последний год. Мы проговорили, что не было с нашей стороны ни одного обидного или оскорбительного слова до эпизода с духами. Мы препарировали каждый наш шаг и поведение Y.

Именно поэтому я бы сказала, что в моей истории blaming родился раньше naming. Эти пятнадцать минут были временем шока и переопределения отношений, а не события. Человек, которого ещё несколько минут назад ты считала подругой, совершает действие, совершенно несовместимое с твоим представлением о дружбе. И сознание сначала фиксирует не состав правонарушения, а разрыв:

это сделала она — и это было сделано против меня.

И здесь же становится понятным, почему я не вызвала полицию.

Позже я объясню в моем заявлении в полицию это тем, что хотела сохранить дружбу, ожидала извинений, думала, что Y одумается и напишет мне вечером или на следующий день. Но всё это уже последующая рационализация.

В самом моменте мысль о полиции просто не возникла. Почему? Потому что claiming невозможен без naming. Чтобы обратиться к государству, нужно сначала понять, что произошло не просто что-то неприятное или обидное, а нечто, что можно назвать правонарушением и передать в компетенцию полиции. У нас этого понимания ещё не было. Был только blaming.

Подытожу: не было языка, чтобы определить, что именно было сделано. Поэтому не было даже идеи обратиться к государству. Это, мне кажется, очень важное уточнение к классической модели. Реальный конфликт не всегда движется аккуратно по схеме: naming, затем blaming, затем claiming. В моем случае сначала разрушилось доверие. Потом появляется виновный. И только спустя время я нашла слова для того, чтобы назвать случившееся, и еще через какое-то время запустила claiming. Но сначала обсудим на следующей неделе еще побольше про blaiming, там было интересное развитие после первых 15 минут #автоэтнография