это симптоматично❤️

Мы скучаем, когда хочется чем-то заняться, но ничего вокруг не кажется достаточно интересным или подходящим.

Скука работает как сигнал: в текущей ситуации чего-то не хватает. Например, занятие слишком простое и однообразное, внимание не на чем удержать. Или наоборот, слишком сложное: непонятно, с чего начать, и не получается втянуться. Иногда мы не видим смысла в том, что делаем. А иногда не хватает свободы: тяжелее всего скучать там, откуда нельзя уйти, — на уроке, затянутом рабочем звонке или в очереди.

То есть скука редко значит буквально «нечего делать». Чаще она подсказывает, что это занятие не подходит под текущее состояние.

Что со скукой сделал интернет

Интернет не избавил нас от скуки, но позволил почти мгновенно переставать её замечать. Раньше между «мне нечего делать» и новым занятием был промежуток: нужно было оглядеться, что-то придумать, найти книгу, кому-то позвонить, выйти из дома. Теперь этот промежуток занимает пару секунд: надо только взять телефон и открыть ленту соцсетей.
Мы быстро переключаемся между видео, чатами и вкладками, но ни во что не погружаемся достаточно, чтобы стало по-настоящему интересно. Мы глушим свои ощущения — телефон становится одним ответом на разные состояния: когда скучно, тревожно, одиноко, неловко или просто устали. Мы перестаём останавливаться и анализировать, чего именно нам не хватает.

«Умному человеку не бывает скучно»

Многим говорили в детстве, что скука появляется от лени или глупости, а человек должен уметь занять себя сам. Эта установка приводит к тому, что и во взрослом возрасте скука может провоцировать стыд. Но скука не про глупость — она просто сообщает, что занятие или ситуация не подходят.

Скука как социальное явление

Тяжелее всего скука там, где мало свободы: монотонная работа, ожидание документов, безработица. Человек может быть ничем не занят и при этом не иметь возможности ни распорядиться собой, ни спланировать, что дальше. Ожидание связано с властью: один назначает срок — другой ждёт; один может перенести встречу или передумать, а другой обязан оставаться доступным. Скучающий в очереди скучает от того, что его временем распоряжается кто-то другой.

Способы избавиться от скуки распределены неравномерно. Чтобы сменить обстановку, нужны деньги, свободное время, доступ к сообществам. Совет «найди хобби» звучит по-разному для людей в разных жизненных обстоятельствах. А ещё культура и продаёт средства от скуки, и стыдит за пустой вечер и незаполненное время.

Что делать со скукой

Необязательно прекращать скуку в ту же секунду. Иногда полезнее побыть в ней пару минут и понять, о чём она. Если не хватает смысла — вспомнить, зачем вы это делаете, или признать, что занятие правда перестало быть важным. Если задача слишком большая — сократить её до одного конкретного шага. Если скука похожа на одиночество — скорее нужен человек рядом, а не новый контент. Если всё раздражает от усталости — нужна не стимуляция, а сон, еда и тишина: лишняя стимуляция только добавит перегрузки.

Иногда полезно намеренно оставлять промежутки без контента: часть дороги пройти без наушников, не доставать телефон в короткой очереди, готовить еду без просмотра. Это может помочь вернуть себе способность не реагировать сразу на каждое ощущение пустоты.

Хроническую скуку романтизировать не стоит. Если долгое время неинтересно почти всё, трудно начать любое дело и пропадает удовольствие от привычных вещей — это может быть связано с хронической усталостью или депрессией. Это повод обратиться к психологу.

Скука — не признак глупости и не гарантированный источник творчества. Это сигнал разрыва между желанием быть включённым в жизнь и невозможностью найти для этого подходящую форму.

А у других может быть иначе.

Сейчас я думаю, что отношения часто нужны нам в определённый период жизни. Кто-то ходит с нами в рестораны. С кем-то мы обсуждаем работу. С кем-то сплетничаем. Кто-то даёт ощущение, что ты не одна.

А потом меняется контекст. Меняются условия общения. Меняемся мы сами. И, возможно, приходит время признать: эти отношения завершены.

Это не значит, что не больно. Больно. Особенно когда кажется, что ты не заслужила такого конца. Что можно было хотя бы сказать, объяснить, попрощаться по-человечески. Но иногда никакого объяснения не будет.

И тогда остаётся самой найти способ поставить точку. Не пытаться вернуть человека. Не проверять, вспомнит ли он о тебе на праздник. Не ждать, что всё снова станет как раньше.

Я решила оставить этих людей в покое.

При этом я не могу сказать, что со мной все перестали общаться. Совсем нет. Есть друзья, которые приезжали ко мне — и с семьями, и на Новый год, и летом. Есть люди, с которыми мы продолжаем общаться удалённо. Есть бывшие коллеги, с которыми связь сохранилась.

Но факт остаётся фактом: после эмиграции часть старых отношений отваливается. И это часто происходит болезненно.

А у вас после переезда старые дружбы сохранились или тоже постепенно исчезли?

«Мне казалось, что я не заслужила такого конца дружбы»

*Ирина, 44 года, Москва → Нови-Сад*

До переезда у меня была очень близкая подруга. Такая, с которой можно было обсуждать буквально всё: что заказать в интернете, куда сходить, как оформить документы, какой лак выбрать для ногтей, что происходит на работе.

Мы созванивались почти каждый день. Разговор на 30–40 минут или на час — это было нормально. Я тогда даже не понимала, насколько сильно привыкаешь быть постоянно погружённой в жизнь другого человека.

В 2022 году, когда начались военные действия, я решила уехать. У меня были отношения с иностранцем, и нужно было понять, как жить дальше. Я решила рискнуть: выйти замуж и переехать.

Подруга меня в целом поддержала. У нас были разные политические взгляды, но по-человечески, в бытовом смысле, она была рядом. Первое время мы переписывались: я отправляла фотографии, она что-то рассказывала, присылала новости.

А потом всё стало затихать. Где-то она не поздравила с праздником. Где-то не ответила. Где-то я писала, а разговор не складывался. Я ещё два года ездила туда-сюда, в Москву и обратно, и вроде бы мы могли увидеться. Но то она спит, то занята, то не дозвониться, то встретиться не получается.

В какой-то момент стало очевидно: что-то пошло не так.

И вот это осознание, что человек отдаляется, было очень мучительным. Потому что напрямую вроде не спросишь: «А что происходит? Почему ты больше не хочешь со мной общаться?» Как будто неудобно тянуть человека обратно в отношения.

Но внутри всё равно было больно. Я злилась, обижалась, пыталась понять: может, она меня использовала? Может, нашла себе замену? Может, главную роль сыграло то, что меня больше нет рядом?

Хотя мы и раньше не виделись каждый день. Что мешает людям общаться по телефону, присылать фотографии, обсуждать, кто что смотрел, где был, что случилось?

Особенно обидно было не из-за того, что мы перестали разговаривать часами. А из-за маленьких вещей: поздравить с днём рождения, написать на 8 Марта, просто спросить: «Как ты там?» Это же ни к чему не обязывает. Но когда даже этого нет, появляется ощущение, что человеку вообще неинтересно, что с тобой.

Потом я стала разбирать эти отношения уже для себя. Села с листочком бумаги и начала думать: что это вообще было? Зачем мне была нужна эта дружба? Что она мне давала?

И постепенно пришла к выводу, что, возможно, эти отношения закончились не только болезненно, но и правильно. Потому что в них было не только тепло. Было и много токсичного.

Я часто подстраивалась. Не поднимала острые темы. Поддакивала, когда мы кого-то обсуждали. Долго слушала рассказы про её коллег, хотя мне это было не всегда интересно и удобно.

В какой-то момент окончание этой дружбы стало для меня не только потерей, но и облегчением. Наверное, если бы я осталась в Москве, я бы не смогла эти отношения закончить. Так или иначе продолжала бы их поддерживать.

Похожее произошло и с некоторыми бывшими коллегами. Мы много лет работали вместе, общались почти по-дружески, обсуждали отношения, работу, какие-то светские вещи. После моего переезда мы ещё переписывались, иногда виделись в Москве. А потом люди постепенно пропадали: заняты, не получается, дела.

Есть отдельная странная вещь, с которой сталкиваются многие уехавшие. Когда ты приезжаешь домой на неделю или две, тебе кажется: сейчас все будут рады тебя видеть. Ты же приехала ненадолго, ты скучала, тебе важно встретиться.

А у людей своя жизнь: кошку к ветеринару, заказ из пункта выдачи, маникюр. И ты сидишь и думаешь: неужели я настолько неважна?

Но, наверное, это тоже часть правды. Люди живут в своём ритме. У них свои заботы, своя усталость, своя замотанность. Просто для меня общение всегда было очень высоким приоритетом. Мне важно сохранять связи, иметь большой круг людей, друзей и знакомых из разных сфер.

Что происходит со старыми друзьями в эмиграции

Мы уже писали, как искать новых друзей в эмиграции. На этой неделе — о том, почему связь со старыми часто начинает угасать.

Когда вы живёте в одном городе, дружбу поддерживать проще. Можно увидеться спонтанно, вместе сходить куда-то, зайти в гости, пересечься в общей компании, просто оказаться рядом в нужный момент. На расстоянии всё это исчезает — и дружба должна поменять формат.

Иногда это получается. Иногда — нет. И не обязательно потому, что люди охладели друг к другу. Просто новая форма требует усилий с обеих сторон, а даже если оба стараются, её не всегда удаётся найти.

Дружба была мультиформатной — а свелась к одному сценарию

Очная дружба обычно держится не только на разговорах. Вы можете вместе гулять, работать, сидеть в кафе, ходить на вечеринки, молчать рядом, помогать друг другу с бытовыми вещами, случайно встречаться у общих друзей.

После переезда многое из этого исчезает. Остаются переписки, голосовые, созвоны — и может оказаться, что именно этот формат вам не очень подходит. Кто-то не любит звонки, кто-то устаёт от переписок, кто-то всё время откладывает ответ, потому что хочет ответить «нормально». Пока вы были рядом, это не мешало: недостающее добирал живой контакт.

Уходит совместное действие, остаётся отчёт

Переезд часто забирает совместное действие и оставляет обмен новостями. Вместо общего опыта — пересказ того, что произошло по отдельности. Может оказаться, что не всякая дружба была рассчитана держаться только на разговорах.

Некоторые связи строятся не на постоянном обсуждении жизни, а на совместном присутствии. Когда этого больше нет, дружбе становится не на что опереться.

Контекст раздваивается

Многие связи держатся на общем контексте: один город, похожие проблемы, общие знакомые, понятные бытовые детали. После переезда этот контекст расходится. То, что раньше не нужно было объяснять, теперь приходится переводить. Как устроена жизнь в новой стране. Почему вы устали от документов. Почему сложно записаться к врачу. Почему вы тревожитесь из-за вещей, которые со стороны могут казаться незначительными.

Похожее иногда происходит и при других больших изменениях, например, после рождения ребёнка или смены образа жизни. У человека меняется повседневность, а вместе с ней — круг общения.

Связь, которая раньше работала на общем знании, теперь требует постоянных пояснений. И это может выматывать обе стороны.

Интернет одновременно сближает и раздражает

Кажется, что интернет должен всё упростить: можно написать в любой момент, созвониться, отправить фото, записать голосовое. Но на практике связь всё равно требует синхронизации. Разница во времени, усталость, плохая связь создают постоянное мелкое трение. Иногда из-за этого контакт начинают откладывать, потому что каждый разговор требует настройки: найти время, войти в чужой контекст, быстро пересказать свой, не почувствовать себя виноватым за паузу.

Что происходит в итоге

Переезд не обязательно ссорит людей. Часто он просто выбивает опоры, на которых дружба держалась незаметно для самих участников: близость в пространстве, совместные дела, общий контекст, спонтанность и множество мелких каналов связи.

После этого дружба либо перестраивается во что-то новое, либо тихо гаснет. Часто без конфликта и без решения расстаться. Иногда связь может вернуться позже, уже в новом формате.

А у вас есть дружбы, которые пережили переезд? Прикладывали ли вы специальные усилия, чтобы сохранить связь?

Практика: что делать, если прежняя шкала успеха перестала работать

Вот три подхода, которые могут помочь.

### 1. Спросите себя не только о целях, но и о ценностях

В терапии принятия и ответственности, ACT, есть важное различие между целями и ценностями.

Цель — это то, чего можно достичь: получить должность, купить квартиру, выйти на прежний доход, выучить язык.

Ценность — это направление, в котором можно двигаться всю жизнь: свобода, забота, близость, творчество, спокойствие, любопытство, безопасность.

Например: «Я хочу снова много зарабатывать» может означать:
мне важны свобода выбора, устойчивость и возможность заботиться о себе и близких.

Когда большая цель пока недоступна, можно спросить себя:
какой маленький шаг я могу сделать уже сейчас, чтобы жить ближе к этой ценности?

### 2. Расширьте само понятие благополучия

В модели PERMA психолога Мартина Селигмана благополучие складывается не только из достижений.

P — Positive emotions / положительные эмоции
Есть ли в моей жизни радость, спокойствие, благодарность, удовольствие?

E — Engagement / вовлечённость
Есть ли занятия, в которых я чувствую интерес и живость?

R — Relationships / отношения
Есть ли рядом люди, с которыми можно быть собой?

M — Meaning / смысл
Есть ли ощущение, что я делаю что-то важное для себя или для других?

A — Accomplishment / достижения
Есть ли дела, завершённость которых даёт мне ощущение: «я смогла/смог»?

Достижения — только одна часть из пяти. Поэтому, если карьерная траектория временно просела, это не значит, что жизнь не удалась. Можно спросить себя: какая часть сейчас у меня просела? А какая уже есть и может стать опорой?

### 3. Замените внутреннего критика внутренним союзником

Исследовательница Кристин Нефф много лет изучает самосострадание — self-compassion. Её главный вывод довольно неожиданный: устойчивость чаще связана не с высокой самооценкой, а с тем, насколько по-доброму человек умеет относиться к себе в трудные периоды.

Попробуйте простой эксперимент. Представьте, что всю вашу историю рассказала вам близкая подруга. Что бы вы ей ответили?

А теперь сравните это с тем, что обычно говорите себе. Очень часто мы оказываемся намного строже к себе, чем к любому человеку, которого любим.

И, возможно, новая шкала успеха начинается именно здесь: не с требования быстрее всё наладить, а с честного признания, что вы проходите через большую перестройку — и уже многое выдерживаете.

«Миграция украла у меня ощущение собственного успеха»: личная история Лилии, 45 лет, Берлин

Я оказалась в иммиграции в 42 года. А в 42, если честно, хочется почивать на собственных лаврах, а не снова строить жизнь с нуля, как будто тебе 17.

И с одной стороны, весь твой опыт, профессия, пройденный путь и какие-то результаты в новой стране могут терять ценность.

Но с другой — и сама потребность в прежних достижениях куда-то исчезла.

Всё, что раньше казалось мне успехом, стало неубедительным. Карьера, статус, большие цели. Вот это нарциссическое будущее, где я всё время куда-то расту, чего-то добиваюсь, кому-то что-то доказываю, больше не кажется мне важным.

Хочется другого: спокойствия, умиротворения, деревни, домика, курочек. Понятных условий, классных коллег, замечательных друзей и возможности радоваться спокойной жизни каждый день.

Беда в том, что в иммиграции не получается так быстро этого достичь.

И вот ты уже не веришь в прежние схемы успеха, но и новый мир не успеваешь так быстро построить.

А у вас иммиграция изменила представление об успешной жизни? Или ваши ориентиры остались прежними?

Как измеряется успех в эмиграции

Кажется очевидным, что успех — не абсолютная величина. Последние несколько лет в медиа расходится мысль, что сравнивать себя стоит не с окружающими, а с собой вчерашним. Но как мерить успех, если по сравнению со вчера сильно изменились сами обстоятельства? Например, из-за эмиграции. Теперь успех сложнее оценить — и самому, и окружающим.

Новые обстоятельства

Мы часто пишем в этом канале, что в эмиграции появляется много задач, о которых раньше думать не приходилось: язык, документы, жильё, разрыв с близкими. Всё это забирает и время, и силы — физические и моральные. В таких условиях, особенно в первые годы, продуктивность может объективно просесть, и хвалить себя становится сложнее.

Работа: тебя трудно прочитать

Раньше путь считывался с полуслова: понятное название должности, известная компания, престижный вуз. Новая система эти сигналы не понимает. Это называют brain waste: образование и опыт, полученные за границей (если это не Гарвард или Google), систематически признаются хуже местных.

Самооценка

Исследования миграции показывают, что при переезде человек начинает мерить себя несколькими несовместимыми линейками сразу:

— местными ровесниками;
— теми, кто остался в твоей профессии в родном городе;
— собой прежним.

Эти линейки не сходятся. По одной можно падать, по другой — расти, в один и тот же момент. От этого легко впасть в ступор: успех размывается не оттого, что мерить нечем, а оттого, что линеек несколько и они спорят друг с другом.

Часы

Мы привыкли к определённым сценариям жизни и часто связываем успех с возрастом — и не только в карьере. «Часы» в разных культурах не только идут с разной скоростью, но и сфокусированы на разном. Отсюда русскоязычные тиктоки про «странных европейцев», которые в 30 спокойно снимают квартиру с друзьями и не спешат с ипотекой. Эмигрант приезжает со своими «часами» в страну, и может чувствовать, что у него все происходит не вовремя.

Обратная сторона
У этой размытости есть и плюс. Когда линеек много, ни одна не держит полную власть. Это может подтолкнуть к ощущению, что понятный предсказуемый сценарий уже не сработает, — а в этом есть и свобода: искать свой путь, найти что-то своё.

К тому же рынок на новом месте может оказаться более развитым — и тогда часть потерь окупается возможностями, которых дома не было совсем.

🏡 Что лежит в вашем переносном доме?

Исследования привязанности к месту показывают: ощущение дома создают не только стены и адрес. Его поддерживают знакомые предметы, повторяющиеся действия, звуки, запахи и воспоминания.

После переездов я заметила, что часть дома можно переносить с собой.

Вот из чего состоит мой переносной дом:

Вещь — кружка, которая переезжает со мной из квартиры в квартиру.

Ритуал — утренний кофе в тишине, до сообщений и рабочих задач.

Звук — один и тот же альбом, который я включаю, когда разбираю вещи на новом месте.

Вкус или запах — запах крема, которым я пользуюсь много лет.

Цифровая привычка — переписка с близкими, в которой сохраняются наши шутки, новости и общий контекст.

Ни один из этих элементов не заменяет дом, который пришлось оставить. Но вместе они помогают узнавать свою жизнь в новых декорациях.

А что лежит в вашем переносном доме?

Напишите пять пунктов: вещь, ритуал, звук, вкус или запах и цифровую привычку.

С Вашего разрешения оставлю здесь видео. Очень откликается в сердце

Это Дана. Когда я собирала пост выше, я задумалась про свои отношения с домом. В голове сразу всплыли две фразы: «дом — там, где я» и «я человек мира». Вокруг них закрутились ассоциации и аргументы — за, против и в сторону. Решила разобраться.

«Дом — там, где я» — это, в общем, моя рабочая стратегия. Я много переезжала, училась и работала в разных городах, жила в съёмных квартирах, у друзей, у родственников, в общежитиях, привыкала к новым районам, языкам и правилам. Единственный способ совсем не запутаться — помнить, что я меняюсь, но где бы я ни была, это всё ещё я, со своим характером, особенностями и памятью.

Но физическое пространство всё равно сильно на меня влияет. Любой «человек мира» живёт в конкретной комнате. Мне важно, какой в ней цвет, звук, высота потолков, запах — и что уже успело со мной в этих декорациях произойти. Удобно ли тут работать, спать, отдыхать, могу ли я позвать гостей. И важно, кто рядом. Я одна? С партнёром? С семьёй, детьми, друзьями, животными? С соседями, с которыми просто делю холодильник и вайфай? Это совсем разные контексты.

А ещё дом теперь — там, где я, мой телефон и компьютер. Чувствую себя немного киборгом: они хранят мою память и контекст и держат связь с людьми и местами, к которым физически у меня нет доступа. Это довольно интимная часть жизни и, кажется, относительно новая для общества: раньше ощущение дома так не работало.

Фразу «человек мира» я очень любила в детстве — в ней слышалась свобода. Сейчас она кажется мне не совсем честной. В одну жизнь не помещаются все города, страны и траектории. Даже если есть возможность переезжать и много путешествовать — время, силы и деньги ограничены, приходится выбирать и собирать свой мир по кусочкам.

🏡 В посте про неопределенность на прошлой неделе мы писали, что мозг — это “машина для предсказаний”. Дом — это место, где окружающее известно настолько, что эта машина может немного отдохнуть. Незнакомое пространство держит нас на определенном уровне напряженности: мозг постоянно сверяет карту с территорией. Дом не требует ресурсов на сканирование, поэтому возникает физическое ощущение расслабленности.

Когда мы чувствуем себя дома?

Исследователи выделяют три компонента:

Предсказуемость — самый базовый. Знать, как открывается дверь. Откуда дует. Где включается свет. Рутинные сенсорные предсказания снижают когнитивную нагрузку.

Ритуалы: утренний кофе у одного и того же окна, чтение на одной и той же стороне кровати перед сном. Ритуал — это последовательность, которая не требует выбора.

Принадлежность, самый сложный слой. Ощущение, что пространство тебя знает, что ты в нём не гость. Это ощущение формируется с помощью вещей, историй, воспоминаний.

Что происходит с домом в эмиграции

Эмиграция выводит из строя все три компонента одновременно. Пространство непредсказуемо на уровне базовых сенсорных ожиданий. Ритуалы и воспоминания еще не выстроены. При этом старый дом может продолжать существовать в памяти как точка отсчёта, с которой новое место постоянно сравнивается.

При этом многие в эмиграции, осознанно или интуитивно, начинают строить ощущение дома по-другому: исходя не из места, а из переносимых элементов. Например, ритуалов и небольших вещей, которые можно перевозить. Дом перестаёт быть адресом и становится практикой.
Это сложный, но рабочий механизм. Дом теперь — это скорее то, что ты делаешь, а не то, где ты прописан.

Solastalgia

Потерять ощущение дома можно и никуда не уезжая.

В 2003 году философ Гленн Олбрехт ввёл термин solastalgia — тоска по дому, который ещё существует, но уже изменился настолько, что перестал быть собой. Не просто ностальгия (тоска по прошлому), а потеря места, к которому у тебя до сих пор есть доступ.

Олбрехт исследовал сообщества вокруг угольных разработок, чьи ландшафты менялись до неузнаваемости. Но механизм может сработать и в знакомой квартире после ремонта и в родном городе, который сильно поменялся из-за времени или больших событий.

А у вас есть ощущение дома в эмиграции?

Будущее, которое всё никак не наступает: история Веры, 39 лет, Вроцлав

Я думаю, мой отсчёт неопределённости начался после протестов в Беларуси.

Пока я оставалась в Беларуси, и у меня было хроническое ощущение, что я живу внутри бесконечного ада, который вот-вот должен закончиться. И, когда он закончится, я наконец опять смогу планировать жизнь.

Потому что внутри этого ада планировать было невозможно. Мы всё время как будто сидели на чемоданах.

И вот 3 года как я в эмиграции, но ощущение жизни на чемоданах никуда не исчезло. Я всё ещё нахожусь в ожидании: что всё отладится, что в какой-то момент мы, возможно, вернёмся, что появится какая-то ясность, после которой можно будет наконец жить не в процессе.

И это очень странное чувство. Как будто все важное откладывается до лучших времён.

Есть такой термин — лиминальность. Это состояние между. Когда ты уже не в старой точке, но ещё не в новой. Когда ты как будто застрял в переходе. И мне кажется, эмиграция мной именно так и ощущается.

Не как новая глава, которая торжественно началась с первой страницы, а как длинный коридор между главами, где ты идёшь, идёшь, идёшь — и всё никак не понимаешь, где уже можно поставить сумки и сказать: ну всё, я дошла.

Я много говорила об этом со своей психотерапевткой, и она сказала, что, возможно, вся жизнь такая. Что неопределённость не появилась вдруг. Она просто стала заметной. Обнажилась хрупкость жизни и невозможность по-настоящему её контролировать.

И тогда вопрос не в том, когда наконец всё станет понятно. А в том, можно ли продолжать жить, пока ничего не понятно.

Сегодня я увидела видео, где женщина говорила, что ощущение пиздеца перестало управлять её жизнью. Что параллельно с тем, что происходит что-то страшное, она всё равно продолжает делать то, что приносит ей удовольствие.

И я думаю, что нам всем, наверное, очень нужно этому учиться. Не ждать, когда закончится неопределённость. Не откладывать себя до лучших времён. А пытаться жить прямо внутри этого «между».

А у вас получается в неопределённости делать то, что вам нравится, и продолжать жить свою жизнь?

Опыт хронической нестабильности — например, эмиграция — это плюс или минус для будущей устойчивости?

Это зависит от обстоятельств, и зависимость нелинейная.

Люди с умеренным количеством пережитых трудностей в дальнейшем оказываются устойчивее, чем и те, у кого трудностей не было совсем, и те, у кого их было слишком много. То есть некоторый объём преодолимой нестабильности строит ресурс, но чрезмерный — разрушает.

Важно, что опыт укрепляет, если его удалось переварить: был хоть какой-то контроль, были периоды восстановления, была поддержка. Если нестабильность была тотальной, безвыходной и без передышек, она не закаляет: человек становится более уязвим к следующему стрессу.

Эмиграция ложится сюда неоднозначно. С одной стороны, она часто выбрана — значит, с контролем и сюжетом. С другой — это годами длящаяся неопределённость сразу по куче параметров: документы, язык, деньги, статус, принадлежность. Поэтому из эмиграции выходят одновременно и более устойчивыми, и более истощёнными.

Тем, кто сейчас в условиях высокой неопределённости

1. Главная цель — не перестать тревожиться, а продолжить эффективно функционировать. Тревога здесь уместна, но нужно научиться её не слушаться.

2. Сократите горизонт до того, что реально решается. На вопрос «Что с моей жизнью через год» ответить сложно, он жжёт ресурс. На вопрос «Что я делаю на этой неделе» можно ответить.

3. Разделите подконтрольное и неподконтрольное и вкладывайтесь только в первое. Сама тревога эти категории не различает — различать приходится вручную.

4. Держите участки определённости там, где можете их назначить: сон, спорт, распорядок дня. Системе нужно хоть что-то предсказуемое, чтобы выключать мобилизацию хотя бы на время.

Мозг — машина для предсказаний. Он постоянно строит модель того, что случится в следующую секунду, минуту, год, и сверяет её с реальностью. Когда модель не сходится, возникает «ошибка предсказания», и она дорого обходится: на её обработку уходят ресурсы. Неопределённость — это состояние, в котором не построишь надёжную модель. Поэтому система угрозы включается не на конкретную опасность, а на её отсутствие, на невозможность знать.

Почему ожидание плохого тяжелее самого плохого

В 2016 году провели эксперимент: 45 участников играли в компьютерную игру, где переворачивали камни — под некоторыми могла оказаться змея, и тогда они получали слабый удар током. По ходу игры они учились, под какими камнями змеи появляются чаще, но вероятности постоянно менялись. Это создавало разные уровни неопределённости в разные моменты — у одного и того же человека.

Стресс замеряли физиологически: реакция зрачков, кожная проводимость, плюс субъективная оценка самих участников. Все показатели коррелировали не с тем, получил ли человек удар, а с тем, насколько он понимал, получит ли его. Пик стресса приходился на моменты максимальной неясности. Знать наверняка, что будет больно, физиологически легче, чем не знать.

Логика простая. Определённое плохое можно начать проживать: действовать, готовиться, адаптироваться. Неопределённое плохое не даёт сделать ничего — только держать систему в боевой готовности вхолостую.

Что делает с человеком долгая неопределённость

Стресс-ответ устроен как короткая вспышка: опасность — реакция — возврат к норме. Неопределённость ломает третью часть. Ситуация не разрешается, и организм не выключает мобилизацию.
В долгой перспективе нарушается сон, хуже работают рабочая память и способность принимать решения (ресурс уходит на фоновую тревогу), сужается горизонт планирования, появляются навязчивые мысли. Иногда включается выученная беспомощность, состояние, в котором человек перестаёт пытаться даже тогда, когда влиять уже можно.

Выбранная неопределённость и навязанная — это разные вещи

Неопределённость переживается по-разному в зависимости от того, есть ли ощущение контроля. Выбранная неопределённость, например, переезд или свой проект, почти всегда содержит контроль: можно развернуться. И у неё есть связный сюжет: «я выбрал это ради X». Это переводит её из разряда угрозы в разряд задачи.

Навязанная неопределённость лишена и контроля, и сюжета. Поэтому увольнение и добровольный уход с той же работы — нейробиологически разные события, хотя на бумаге исход один.
Устойчивость к неопределённости: врождённое или нет

Стартовые позиции у людей разные. Но непереносимость неопределённости — это не только темперамент, это ещё и приобретённый когнитивный стиль. Он хорошо поддаётся изменению: например, в терапии. Предрасположенность — не приговор, а коэффициент.

Что реально работает с непереносимостью неопределённости

Сначала про то, что не работает Непереносимость неопределённости держится на бесконечных перепроверках, сборе информации, гуглении симптомов, гиперпланировании. Каждое такое действие на секунду снижает тревогу и тем самым закрепляет установку «пока нет определённости, действовать нельзя». Так тренируется не спокойствие, а зависимость от определённости.

Что работает:
— Намеренная экспозиция к неопределённости. Маленькие действия без перепроверки и без гарантии исхода: отправить письмо, не вычитав в десятый раз; принять решение на 70% информации. Цель — не убрать дискомфорт, а показать системе, что в неопределённости можно функционировать и ничего не рушится.
— Разведение «возможно» и «вероятно». Тревога считает любое возможное событие почти случившимся. Вернуть вопрос вероятности — это не самоуспокоение, а возврат к точности.
— Действие по ценностям, а не по готовности. Вопрос не «достаточно ли я уверен», а «что я делаю с этим, исходя из того, что мне важно». Определенности можно ждать бесконечно; ценности доступны сейчас.
— Назначенное время для тревоги. Не подавлять, а откладывать: «подумаю об этом в 19:00». Часто к 19:00 половина пунктов уже неактуальна.

Болеть всегда больно. Но дома, если у вас болит живот, поднимается температура или появляется странная сыпь, у вас есть понятная карта действий: к какому врачу обратиться, где купить лекарство, какой анализ сдать, у кого спросить второе мнение.

В эмиграции вместе с симптомом появляется ещё один слой тревоги: а куда теперь со всем этим?

Даже взрослый, ответственный человек может растеряться перед незнакомой медицинской системой.

Расскажите о своём медицинском опыте в эмиграции.

Что оказалось для вас самым сложным: язык, запись, страховка, цена, ожидание, отношение, контакт с врачом, поиск диагноза?

Что вас приятно удивило? Что, наоборот, расстроило? Есть ли что-то, что в новой медицинской системе оказалось удобнее, спокойнее или человечнее, чем дома? А что до сих пор кажется сложным и непонятным?

Ваш опыт может стать большой поддержкой для тех, кто сейчас сталкивается с другой медицинской системой и не понимает, куда идти дальше.

Эмиграция — это длительный стресс с размытыми границами. Организм и психика на это реагируют предсказуемо и системно. Иногда эти реакции считываются как личные провалы, но они медицински обоснованы, хорошо изучены, и с ними можно работать.

Вот несколько состояний, которые в эмиграции обостряются чаще всего:

Дереализация и деперсонализация. Ощущение, что окружение ненастоящее, что наблюдаешь за собой со стороны. Возникает при когнитивной перегрузке: то, что в привычной среде работало автоматически — язык, социальные коды, бюрократическая логика — теперь требует ресурсов. Диссоциация здесь защитный механизм, не психиатрический симптом. Помогает сенсорное заземление — запахи, температура, физический контакт с чем-то конкретным — и сокращение количества новых решений в день.

Хроническая усталость. Когнитивная нагрузка на неродном языке в незнакомой системе объективно выше, чем в привычной среде. Если усталость длительная, стоит сначала исключить физиологию: хроническая усталость часто маскирует анемию, проблемы со щитовидной железой и другие состояния, которые хорошо поддаются лечению. Обратитесь к врачу общей практики, он назначит нужные анализы исходя из симптомов. Если физиология в норме — дело в ментальной нагрузке. Может помочь снижение расхода: меньше новых решений в день, больше предсказуемых ритуалов, разрешение себе делать меньше, не интерпретируя это как провал.

Тревога без объекта. Не страх перед конкретным событием, а фоновое ощущение угрозы. Когда одновременно не определены статус, доход, жильё, язык и социальный круг, нервная система переходит в режим постоянной готовности. Помогает выписать все реальные неопределённости и разделить на то, на что можно влиять, и то, на что нельзя — это снижает фоновый шум.

Психосоматика. Хронический стресс подавляет иммунный ответ и провоцирует воспалительные реакции. Обострения экземы, псориаза, СРК, частые инфекции — это влияние кортизола, который месяцами держится на повышенном уровне. Соматические симптомы стоит сначала проверить у врача, параллельно — работать со стрессом.
Синдром отложенной жизни. Текущая жизнь воспринимается как временная до наступления условия: статуса, нормального языка, своего круга. Психологически это снижает тревогу — не надо вкладываться в нестабильное. Но условие выполняется, а горизонт сдвигается. Стоит периодически спрашивать себя: это условие реально выполнимо или я просто его переношу? И намеренно создавать небольшие вещи, которые делают жизнь реальной прямо сейчас.

Заморозка чувств. Эмиграция — это потеря: людей, контекста, привычной версии себя. Но у этой потери нет очевидной формы — никто не умер, и есть нарратив про собственный выбор. В результате горе не проживается, а откладывается. Внешне выглядит как устойчивость, внутри ощущается как онемение. Первый шаг — просто признать, что потеря реальна, даже если она не имеет привычной формы.

Регрессия. Под длительным стрессом механизмы, которые сформировались позже, разрушаются раньше. Всплывают паттерны, от которых давно ушёл: избегание, острая зависимость от внешней оценки, ощущение беспомощности. Мозг под хроническим стрессом возвращается к старым схемам — это не характер, это нейробиология. Восстановление ощущения контроля через маленькие предсказуемые действия реально помогает.

Исследования адаптации показывают U-образную кривую: первые месяцы — острый стресс, потом длинное плато, потом постепенное восстановление. Плато ощущается как норма, хотя на самом деле это ещё процесс. Большинство людей выходят из него — просто не сразу и не линейно. Называть происходящее своими именами полезно хотя бы для того, чтобы не интерпретировать это плато как конечную точку.

Как ностальгировать с пользой

Ностальгия не всегда тянет назад. Иногда она помогает собрать себя заново.

Исследователи ностальгии Константин Седикидес и Тим Уайлдшат показывают: в норме она усиливает ощущение связи с другими, поддерживает самооценку и помогает чувствовать непрерывность жизни. Это не просто «скучаю по прошлому», а способ психики напомнить: мой опыт, связи, роли не исчезли.

Проблема начинается не с самой ностальгии, а с того, как мы её используем.

Если прошлое становится доказательством, что «настоящее не удалось», ностальгия превращается в ловушку. Если прошлое становится материалом, который можно встроить в сегодняшнюю жизнь, она становится опорой.

1. Разобрать тоску на детали

Не «я скучаю по дому», а: по кому? по какому ощущению? по какой версии себя? по какому ритму жизни? по какому языку? по какой свободе?

Часто мы скучаем не по месту целиком, а по конкретной психологической функции: близости, понятности, статусу, безопасности, спонтанности.

И тогда появляется вопрос: можно ли вернуть не прошлое, а эту функцию?

Не тот двор — но ощущение соседства.
Не старую компанию — но регулярные встречи.
Не прежний город — но маршрут, который становится своим.
Не ту версию себя — но её качества: смелость, лёгкость, любопытство.

2. Спросить: что я забрал(а) с собой?

Эмиграция часто ощущается как обрыв: старая жизнь осталась там, новая началась с нуля.

Но человек не начинается с нуля.

Составьте список того, что вы забрали с собой не в чемодане: способ дружить, любимые фразы, музыку, рецепты, юмор, привычку заботиться, умение выживать, культурные коды, ценности.

Исследования показывают, что ностальгия помогает восстанавливать self-continuity — ощущение связи между прошлым и настоящим «я».

Проще говоря: я не потеряла себя. Я продолжаюсь.

3. Сделать из воспоминания мост

После сильного ностальгического эпизода можно задать себе три вопроса:

Что именно меня там зацепило?
Какая моя потребность за этим стоит?
Как я могу дать себе что-то похожее сейчас?

Например:

Воспоминание: как мы часами сидели на кухне.
Потребность: близость без продуктивности.
Действие сейчас: раз в неделю звать кого-то на суп.

Воспоминание: музыка из 2016-го.
Потребность: ощущение молодости, свободы.
Действие сейчас: не только переслушать старое, но и пойти на новый концерт, где вы ещё ничего не знаете.

Воспоминание: город, где всё было понятно.
Потребность: чувство ориентации.
Действие сейчас: найти в новом месте свои три точки — где гулять, где молчать, где быть среди людей.

Так ностальгия перестаёт быть комнатой без выхода и становится указателем.

4. Создавать новый материал для будущей ностальгии

Иногда мы застреваем в прошлом, а потому что в настоящем пока мало эмоционально насыщенных событий.

Тогда задача не «меньше вспоминать», а больше жить так, чтобы памяти было из чего работать.

Спросите себя:

что из этой недели я могла бы вспомнить через десять лет?
какое новое место может стать моим?
какой новый ритуал я хочу повторять?
с кем из новых людей у меня уже появляется история?
какая песня будет связана не с прошлой жизнью, а с этой?

Привет, это Дарья. Когда-то я училась на культурологии и мечтала работать в кино, а сейчас работаю в рекламе и живу в городе мечты - Берлине. Вместе с партнером веду тг-канал с заметками о жизни в Германии @rheinyday.

Удивительным образом ностальгия не существовала в жизни до недавнего времени как сколько-либо значимая категория. Но полгода назад жизнь в эмиграции потихоньку наладилась, исчезло постоянное ощущение жизни на чемоданах, и полезли наружу экзистенциальные конфликты различной степени тяжести. С одной стороны, кажется, что всё это блажь, с другой — я наблюдаю схожие проблемы практически у всех моих уехавших друзей. Кто-то организует совсместные просмотры “Иван Васильевич меняет профессию”, кто-то ходит на концерты Сплина, кто-то путешествует по местам, напоминающие дом.

Понимание своей идентичности, и в частности национальной, особенно остро ощущается в среде, которая не является привычной. Это не удивительно. Удивительно то, что кризисы обостряются в момент, когда ты больше не нужно бежать и цепляться за бесконечные оперативные задачи. В ноябре-декабре 2025 я сходила на три концерта музыкантов, которых я любила когда-то давно. Слава КПСС, Монеточка, ATL — слушая их я не могу не вспоминать отрезки своей жизни до отъезда. Первый концерт Славы в Yotaspace на Орджоникидзе, 11, обсуждение альбома «Раскраски для взрослых» Лизы Монеточки с пятидесятилетними коллегами на моей первой работе, альбом ATL, сопровождавший снежную зиму 2021 года. В этом есть безусловная нежность, но одновременно чувствуется обман собственных чувств. Ведь я абсолютно точно не хотела бы туда вернуться, почему же эта приторность не исчезает?

Она не исчезает не только в музыке. Фильмы, путешествия, воспоминания — все покрывается патиной ностальгии. И это было бы даже неплохо, если бы ее не было настолько много. В какой то момент начинает казаться, что я больше не могу двигаться вперед, воспринимать новое, видеть новое в других. Каждая поездка состоит из сравнения нового места со старыми (и ведь не перестать сравнивать Берлин с Петербургом), каждый разговор с друзьями — воспоминание о пережитом.

От этого самой неприятно — бегать за знакомым. И неприятно видеть, что многие люди вокруг существуют в той же ментальной ловушке, легких путей из нее нет. Мы идеализируем прошлое, каким бы это прошлое ни было. Вечеринки в 2017 проходили под лозунгами “Верните мой 2007”. Сейчас вспоминают те самые 2016-ые. Начинаю ловить себя на мысли, ведь и правда в 2016ом было круто.

С детством еще хуже. “Детство — это пошлый соблазн”, говорит Слава КПСС в своем треке “Ради детей”. И наверное никогда я не думала об этой фразе так часто как сейчас, на пятом году эмиграции. Иногда мне кажется, что я придумываю воспоминания о детстве, встраиваясь в стереотипы и нарративы, существующие о моей родном городе. Порой я испытываю ностальгию по тому, чего не переживала в реальности.

В этом есть ментальное бессилие, хочется взять себя в руки, потрясти, пойти узнавать мир без страха (думаю, что ностальгия и страх неразрывно связаны). К сожалению, узнавать мир значительно сложнее, чем мне казалось в студенчестве.

Закончить это небольшое жалобное сочинение я хочу на позитивной ноте. Любовь к музыке на русском внезапно привела меня к русским композиторам, опере на русском, а потом и к миру классической музыки вообще. С ней у меня никакой ностальгии не связано, до эмиграции я была в опере от силы 3 раза. Каждый концерт ощущается как открытие. В Берлине классическая музыка живет, трепещет, порождает смешные истории и сплетни.

Получается, действия, изначально питаемые ностальгией, могут привести к чему-то новому (и приводят!).

На этой неделе мы поговорим про ностальгию.

Сам термин появился в 1688 году — швейцарский врач Йоханнес Хофер описал состояние наёмников, которые вдали от дома переставали функционировать: навязчивые мысли о возвращении, невозможность сосредоточиться на настоящем, физические симптомы. Он назвал это болезнью и считал патологией. Прошло триста лет исследований — и оказалось, что в норме это адаптивный механизм. Но патологическая форма, которую описал Хофер, тоже существует.

Что происходит в мозге, когда мы чувствуем ностальгию?

При ностальгическом эпизоде одновременно активируются вентральный стриатум (система вознаграждения), медиальная префронтальная кора (нарратив о себе) и гиппокамп (память). Это не воспоминание, а акт самоидентификации. Мозг обращается к прошлому, чтобы ответить на вопрос «кто я» в настоящем.

Отсюда принципиальное отличие от тоски и депрессивной руминации. Тоска — желание вернуться. Руминация — застревание в прошлом с негативной окраской. Ностальгия смешивает прошлое с настоящим и в норме заряжает, а не истощает. Психолог Константин Седикидес, один из основных исследователей темы, зафиксировал: ностальгические эпизоды в среднем улучшают настроение, снижают тревогу и повышают ощущение связи с другими — даже если само воспоминание содержит потерю.

Когда она включается
Ностальгия активируется в моменты угрозы идентичности: одиночество, ощущение бессмысленности, перемены, разрыв привычной среды. В эмиграции она работает особенно интенсивно — потому что разрыв реальный, ты теряешь не привычный культурный контекст. Мозг компенсирует это через воспоминания: они дают ощущение непрерывности себя.
Юность и детство — самый частый материал для ностальгии не случайно. Это период, когда активнее всего формировалась самоидентичность. Возвращаться к ним — значит возвращаться к точке сборки.

Как поп-культура этим пользуется

Индустрия давно знает, что ностальгия — один из самых надёжных эмоциональных рычагов. Отсюда бесконечные ремейки, сиквелы через двадцать лет, «ретро»-эстетика как постоянный тренд. Stranger Things строился на точном попадании в восьмидесятые, которые большинство зрителей не застали лично — но знают по кино, музыке, визуальному языку эпохи. Это эксплуатация коллективной, а не личной ностальгии.

Механизм один и тот же: активировать ощущение принадлежности к чему-то, что больше тебя. В случае с эмигрантами это работает особенно сильно — потому что культурные коды из прошлого становятся буквально общим языком с теми, кто разделял ту же среду.

Когда ностальгия становится проблемой

Когда прошлое используется не как опора, а как аргумент против настоящего. Если воспоминания работают как доказательство того, что «сейчас хуже и уже не будет иначе» — это стоит заметить.

Простой маркер: с каким аффектом вы выходите из воспоминания. Ностальгия оставляет что-то тёплое. Руминация — тяжесть. Если второе стало нормой, вопрос уже не о прошлом — вопрос о том, что не нравится в настоящем.

Здесь помогает не работа с воспоминаниями, а работа с настоящим: что именно в нём не даёт опоры, чего не хватает, что можно изменить.

То, что описывал Хофер — навязчивые, неконтролируемые мысли о возвращении, невозможность переключиться, постоянное мысленное прокручивание прошлого – это уже не ностальгия, как эмоция, а тревожный симптом. Чаще всего он сопутствует тревожным расстройствам или депрессии, иногда развивается на фоне острого стресса переезда.

Если мысли о прошлом навязчивы — то есть вы не выбираете к ним возвращаться, они просто не уходят — это повод обратиться к специалисту.